Успех государственной поддержки инноваций определяется не суммой потраченных денег, а способностью вовремя остановиться и не пытаться делать работу, которую лучше делает рынок. Пятнадцать лет правительства по всему миру ставят на обратное: больше расходов на предпринимательство, больше государственных фондов, больше технопарков, больше программ финансирования молодых компаний — в расчете, что рост вложений сам по себе ускорит появление новых технологий. Мировой опыт эту ставку упрямо не подтверждает. Чем больше денег начинает распределять государство, тем чаще выясняется, что инновации не подчиняются законам бюджетного планирования.
Дело почти никогда не в нехватке средств. США выделили больше 34 миллиардов долларов на рискованные проекты в чистой энергетике — суммы, которые еще двадцать лет назад показались бы фантастикой, и объем государственных вложений превысил весь частный венчурный капитал в этом секторе за тот же период. Логично было ждать взрывного роста отрасли. Получилось наоборот: частные инвесторы заняли выжидательную позицию, рассудив, что раз государство стало крупнейшим игроком на рынке, разумнее сначала посмотреть, что выберет оно. Вокруг распределения денег быстро выросла борьба групп интересов, несколько самых раскрученных компаний с господдержкой обанкротились, а спустя несколько лет доля чистой энергетики в венчурных инвестициях оказалась ниже, чем до запуска программы.
Похожая история в Саудовской Аравии, где государство годами вкладывало огромные средства в создание инновационной экосистемы: реформы регулирования, упрощение условий для бизнеса, новые фонды, крупные международные технологические инвестиции. Масштаб вложений впечатлял, а объем венчурного финансирования внутри самой страны так и остался небольшим относительно размера экономики. Деньги были, рынка не случилось.
Ярче всего парадокс проявился в Китае. За один год новые государственные вложения в венчурный рынок превысили весь объем капитала, который в тот год привлекли венчурные фонды остального мира вместе взятые. Сначала все выглядело триумфом: рынок рос, фондов становилось больше, оценки компаний взлетали. Затем последовало такое же резкое охлаждение — капитал сократился почти на 90%, доля китайских компаний на мировом венчурном рынке заметно упала. Чем сильнее государство разгоняло рынок, тем болезненнее оказался откат. Точных ссылок на методологию расчетов по всем трем случаям нет, и падение венчурных инвестиций редко объясняется одним лишь вмешательством государства — свою роль играют ставки, экономические циклы, регулирование, санкции и переоценка технологических компаний, — но общая закономерность от этого не рушится.
Все три случая объединяет одно: государство пыталось заменить собой рыночный механизм отбора перспективных проектов. Причина в том, как вообще рождаются инновации. Долго считалось, что двигателем технологического прогресса станут крупные корпорации — у них деньги и исследовательские подразделения. На практике самые заметные прорывы коммерциализировали молодые компании: фундаментальная наука рождалась в университетах и лабораториях, но именно небольшие предпринимательские команды первыми улавливали рыночный потенциал и быстрее остальных превращали идею в продукт.
Отсюда второй парадокс: если инновации создают стартапы, государству нужно как-то угадать, какой из тысяч проектов однажды перевернет отрасль. Задача практически невыполнима даже для профессионалов. Венчурные фонды рассматривают массу заявок и финансируют около одного процента — и на этом их работа не заканчивается: они сидят в совете директоров, помогают искать руководителей, открывают доступ к партнерам и, что важнее всего, выдают деньги поэтапно. Не выполнил следующий этап — финансирование останавливается. Так капитал быстро перетекает к сильнейшим командам.
Государство устроено иначе — оно хорошо работает с заранее утвержденными бюджетами, правилами и процедурами, а инновации в них не укладываются: молодая технологическая компания может за полгода полностью сменить бизнес-модель или выйти на новый рынок, и для административной машины такая неопределенность становится серьезной проблемой. Чем больше в системе государственных денег, тем сильнее растет интерес к их распределению, и часть предпринимателей начинает соревноваться не за клиентов, а за доступ к программам поддержки. Здесь и проходит тонкая грань между поддержкой рынка и его подменой: как только государство начинает самостоятельно назначать будущих победителей, рынок перестает выполнять свою главную функцию — постоянно проверять жизнеспособность идей.
Есть и структурная причина, почему такие программы все равно запускаются раз за разом. Инновации никогда не распределяются по территории равномерно — они концентрируются в нескольких городах вокруг университетов, инвесторов и предпринимателей, и эффект со временем усиливает сам себя: больше успешных компаний привлекает больше капитала, капитал притягивает таланты, таланты рождают новых предпринимателей. Попытки искусственно размазать инновационную активность по регионам обычно дают обратный эффект — деньги тратятся равномернее, а отдача падает.
Добавляет сложности цикличность венчурного рынка: в периоды бума деньги дешевеют и инвесторы готовы финансировать даже сомнительные идеи, а затем настроение резко меняется. Государства почему-то чаще всего запускают новые программы именно на пике — высокая активность воспринимается как подтверждение правильного курса, и бюджетные деньги подогревают и без того перегретый рынок, делая последующий спад глубже. Деньги не устраняют рыночные циклы, они их усиливают.
Чиновник и венчурный инвестор решают на первый взгляд похожую задачу, но по-разному относятся к риску: инвестор знает, что большая часть вложений не окупится, и ошибка — часть профессии, для чиновника же ошибка почти всегда превращается в политическую проблему. Поэтому государственная система естественным образом тяготеет к понятным, предсказуемым, малорискованным проектам — именно тем, которые редко становятся источником прорывов. А самые успешные предприниматели чаще всего как раз те, кто плохо вписывается в требования госпрограмм и работает там, где рынка еще не существует.
Отсюда два принципа, которые способны реально повысить эффективность господдержки. Первый: государство не должно пытаться заменить рынок, оно должно использовать его как фильтр отбора — если проект не может убедить вложиться частных инвесторов собственными деньгами, к нему стоит относиться осторожно. Второй: решения о поддержке инноваций требуют долгого горизонта и максимальной независимости от текущей политической конъюнктуры, потому что сильная экосистема строится годами, а не одним бюджетным циклом.
Казахстан — не гипотетический пример для проверки этих двух принципов, а страна, где почти весь набор институтов уже построен: QazInnovations, Astana Hub, Фонд науки, Qazaqstan Investment Corporation в составе группы «Байтерек», фонд «Даму». Вопрос давно не в том, каких инструментов не хватает, а в том, ведут ли уже существующие себя как фильтр или как касса.
Astana Hub — самый рыночно ориентированный элемент этой системы: специальный налоговый режим до 2029 года, акселерационные программы, доступ к инвесторам, региональная сеть IT-хабов. По собственным данным площадки, через нее прошло больше 1600 стартапов и привлечено свыше 612 миллионов долларов инвестиций — цифры стоит перепроверять через налоговую и экспортную статистику, поскольку это самоотчет самой площадки, а рост числа резидентов слишком легко принять за рост числа глобальных компаний. Это тот же китайский синдром «сначала количество, потом обвал», только в миниатюре: пока не будет ясно, сколько из полутора тысяч стартапов реально продают что-то за пределами страны, число резидентов ничего не говорит об эффективности.
Фонд науки, наоборот, ближе к правильной модели. Он финансирует раннюю научную стадию, где технология еще не подтверждена, а частный капитал в принципе не идет — именно там государство и должно нести риск. Проблема появляется дальше: грант выдается один раз при подаче заявки, вместо того чтобы работать как первый принцип из мировой практики — конвертироваться в долю или требовать частного софинансирования сразу после того, как появляется первый коммерческий спрос. Без этого шага фонд остается источником денег без встроенного фильтра, который отделял бы реальные технологии от хорошо оформленных заявок.
Та же логика бюджетного цикла против жизненного цикла стартапа, о которой шла речь применительно к государствам вообще, в Казахстане приобретает конкретную форму: почти полный набор институтов работает не как единый маршрут «исследование — прототип — первый заказчик — сертификация — производство — частные инвестиции — экспорт», а как последовательность несвязанных программ, где на каждом этапе компании приходится заново обращаться в другой институт и проходить экспертизу с нуля. В результате возникает не одна «долина смерти», а сразу несколько — между исследованием и прототипом, между прототипом и первым заказчиком, между пилотом и промышленным контрактом, между грантом и частными инвестициями.
Полностью устраниться от выбора направлений государство в этой ситуации все равно не может — Казахстан находится между Россией, Китаем, Центральной Азией и Европой и играет ключевую роль в Среднем коридоре, а значит вопросы вычислительного суверенитета, кибербезопасности и энергетической устойчивости для него не абстрактная технологическая мода, а часть национальной безопасности. Но выбирать в этой логике нужно задачи, а не победителей: не гадать, какой стартап станет следующим единорогом, а публиковать измеримые технологические задачи и платить за результат, а не за красиво оформленную заявку.
Инновации нельзя утвердить постановлением. Можно только создать среду, где капитал, талант и предпринимательская инициатива находят друг друга без постоянного административного вмешательства — и для Казахстана это значит не строить шестой институт поддержки, а научить уже построенные пять вести себя как фильтр, а не как касса.
Айдар Какимжанов, независимый эксперт, специально для www.economyKZ.org
