Экономисты уже давно спорят, почему рынок труда работает не так гладко, как в учебниках: люди месяцами сидят на месте, хотя вокруг есть более денежные предложения, а бизнес жалуется, что не может найти сотрудников готовых рискнуть сменой работы. Свежее исследование, построенное на прямом опросе тысячи занятых американцев и структурной модели рынка труда, впервые измеряет цену этой осторожности в конкретных цифрах — и дает неожиданный поворот в разговоре о том, зачем вообще нужно пособие по безработице.
Логика начинается с простого вопроса, который раньше никто не задавал напрямую: сколько денег нужно доплатить работнику, чтобы он согласился на дополнительный процентный пункт риска остаться без работы через год. Ответ, полученный на репрезентативном опросе тысячи восьми занятых американцев весной 2025 года, оказался на удивление устойчивым — 1,63% прибавки к зарплате за каждый добавленный процентный пункт риска увольнения. Причем эта цифра почти идеально совпала с тем, что предсказывает построенная авторами теоретическая модель рынка труда без всякой подгонки под конкретно этот результат — модельный аналог дал 1,53%, что говорит о редкой для макроэкономики точности совпадения теории и наблюдаемого поведения людей.
Разброс вокруг этого среднего значения оказался не случайным шумом, а системным сигналом. Работники в уже безопасных местах требуют почти в два раза больше компенсации за дополнительный риск, чем те, кто и так сидит на рискованной работе — 2,11% против 0,96% прибавки за тот же процентный пункт риска. Схожая картина с зарплатой: чем выше текущий доход, тем больше нужно доплатить, чтобы человек согласился рисковать им. И самое красноречивое — те, кто честно признается, что после потери работы им пришлось бы резко урезать расходы, требуют почти вдвое большую компенсацию за риск, чем те, у кого есть финансовая подушка, — 1,72% против 0,98%. Это прямое доказательство того, что чем меньше у человека возможностей самостоятельно сгладить провал в доходе, тем сильнее он держится за нынешнее место, даже если оно менее продуктивно.
Масштаб этого искажения хорошо виден в том, как реально распределены люди по рабочим местам. Среди всех предложений работы лишь 26% относятся к безопасным, с риском увольнения не выше среднего. Но среди тех, кто фактически занят, доля таких безопасных мест — 68%. Это не совпадение и не случайность отбора, а результат целенаправленного бегства работников от риска: люди активно отклоняют рискованные, но более продуктивные предложения и стремятся к безопасным местам, даже если те платят меньше.
Здесь модель дает количественную оценку того, чего стоит эта коллективная осторожность экономике в целом. Если убрать несовершенство страховых рынков полностью, гипотетически сделав всех работников равнодушными к риску, переходы между работодателями вырастут на 12%, а совокупная производительность экономики — на 0,19%. Цифра выглядит скромной в абсолютном выражении, но она отражает чистые потери от одного единственного механизма — избыточной осторожности при смене работы, который раньше вообще не попадал в стандартные модели рынка труда.
Дальше начинается самая неожиданная часть работы, которая переворачивает привычный взгляд на пособие по безработице. Обычно пособие обсуждают как страховку для тех, кто уже потерял работу, — оно позволяет не хвататься за первое плохое предложение. Но авторы показывают, что пособие в равной, если не большей степени работает как страховка для тех, кто работу еще не потерял: зная, что в случае неудачи есть подушка, занятый человек охотнее соглашается на рискованное, но более денежное и продуктивное предложение конкурента. Когда в модели резко урезают пособие с типичного для США уровня замещения 40% зарплаты до 8%, что соответствует практически полной отмене страховки и сохранению лишь базовой социальной помощи, производительность падает на 1,29%. Три четверти этого эффекта дает именно поведение уже занятых людей, которые становятся слишком напуганы, чтобы рискнуть сменой работы, а не стандартный канал через разборчивость безработных при поиске первой работы после увольнения.
Есть и контринтуитивный побочный эффект для работодателей. Урезание пособия, по идее, должно облегчать найм, ведь безработные становятся сговорчивее. На практике происходит обратное: скорость поступления новых предложений работы падает почти на 2%, потому что занятые работники реагируют на менее щедрое пособие ровно противоположным образом — они реже соглашаются на предложения конкурентов, и вакансиям, ориентированным на переманивание уже занятых сотрудников, становится труднее закрыться. Экономия на пособии частично съедается тем, что рынок труда становится менее живым именно в той его части, которая обычно двигает людей к более продуктивным местам.
Отдельного внимания стоит то, что происходит с этим механизмом во время спада экономики. Смоделированная рецессия масштаба Великой рецессии поднимает цену риска — разницу между ценностью нынешней работы и ценностью безработицы — на 52% в момент удара. Это выражается не столько в падении числа переходов между работодателями, сколько в смене их характера: доля переходов, где человек соглашается на меньшую зарплату в обмен на большую стабильность, почти удваивается, с 7% до 14%. Авторы называют это подъемом в безопасность, и характерно, что временное расширение пособия на 50% почти полностью гасит этот эффект — хотя ценой становится более высокий пик безработицы, поскольку люди дольше держатся за поиск подходящего варианта вместо того, чтобы соглашаться на первое попавшееся место.
Если приложить эту логику к Казахстану, картина получается заметно более острой, чем в самой американской работе. У Казахстана формально есть похожий инструмент — выплата из Государственного фонда социального страхования с коэффициентом замещения дохода до 45%, что даже чуть выше базового американского сценария в 40% из документа. Но расхождения в деталях сдвигают казахстанскую ситуацию значительно ближе к тому самому крайнему случаю жизни от зарплаты до зарплаты, который в модели дает самую крутую и самую разрушительную для мобильности кривую компенсации за риск.
Первое расхождение — продолжительность выплаты, которая длится от одного до шести месяцев в зависимости от стажа участия в системе, то есть страховка обрывается ровно тогда, когда финансовая подушка начинает по-настоящему требоваться. Второе, куда более существенное расхождение — охват. Право на выплату получают только участники системы обязательного социального страхования с формальными отчислениями, тогда как самозанятые составляют почти четверть всех занятых в стране, и заметная часть из них работает неформально, без каких-либо социальных гарантий вообще. Добавьте к этому наемных работников, которые тоже трудятся без официального оформления, — и для существенного куска казахстанской рабочей силы доход в случае потери работы равен не 45% прежней зарплаты, а нулю. Это в точности тот сценарий жизни от зарплаты до зарплаты, при котором модель предсказывает не умеренную, а резко усиленную осторожность в выборе работы.
Добавьте сюда структурную особенность самого казахстанского рынка труда, которую документ не разбирает, но к которой логически подводит: значительная доля рабочих мест в стране сосредоточена в государственном и квазигосударственном секторе, включая крупные национальные компании и бюджетные организации, воспринимаемые как безопасные и стабильные. Механизм из документа предсказывает, что при слабой и короткой страховке от риска рабочая сила будет стягиваться именно туда, оставляя более рискованный, но потенциально более продуктивный частный сектор без притока квалифицированных кадров — ровно то искажение, которое авторы называют источником упущенной производительности, только усиленное вдвойне узким охватом и короткой продолжительностью казахстанской системы страхования.
Из этого вытекает нетривиальный политический вывод, прямо в духе документа: расширение казахстанской системы страхования от безработицы, особенно распространение ее на самозанятых и неформально занятых работников, стоит обсуждать не только как меру социальной защиты, но и как потенциальный инструмент ускорения перетока рабочей силы из менее продуктивного квазигосударственного сектора в частный — то есть как рычаг той самой экономической диверсификации, о которой годами говорят на уровне государственной политики.
Разумеется, документ описывает модель относительно конкурентного рынка труда, а казахстанская реальность добавляет собственные трения — монопсонию крупных квазигосударственных работодателей, слабое администрирование неформального сектора, региональные и квалификационные разрывы, которых нет в исходной модели. Поэтому перенос логики работает как направление рассуждения, а не как буквальный перенос конкретных процентов.
Эльвира Батурова, исследовательская группа EconomyKZ специально для EconomyKZ.org
