Вопрос доходности звучит каждый раз, когда очередная компания отчитывается о рекордной марже. Заслужила она эту прибыль умением обгонять соперников или ей просто повезло остаться единственной сильной фигурой на пустеющей доске. Исследование под названием «Рыночная власть, неравенство и экономический рост», подготовленное экономистами Рафаэлем Гутманном из Университета Альберто Уртадо в Чили и Дэвидом Рахманом из Университета Миннесоты в Соединенных Штатах Америки, дает на этот вопрос определенный ответ. И он не в пользу версии про гениальных руководителей.
Авторы построили модель общего равновесия экономики, откалиброванную на шестьдесят лет американских данных, с 1963 по 2023 год. Задача была объяснить три явления, которые обычно обсуждают порознь, как будто у них разные причины: рост наценок компаний, замедление роста производительности труда и увеличение неравенства доходов среди самых богатых семей. Все три тренда объясняются в основном одной и той же скучной переменной — замедлением роста числа людей трудоспособного возраста.
Базовые цифры здесь говорят громче любых деклараций. Темп прироста трудоспособного населения в Соединенных Штатах Америки упал с 1,38 процента в год в период с 1963 по 1993 год до 0,83 процента в период с 1994 по 2023 год. Один этот сдвиг объясняет 78 процентов падения темпов роста совокупного выпуска экономики на человека трудоспособного возраста и 88 процентов снижения доли труда в национальном доходе. На долю наценок компаний демографический канал берет на себя от 22 до 35 процентов роста в зависимости от того, о каком сегменте распределения фирм идет речь, а на неравенство, измеренное через долю верхнего одного процента получателей дохода и через индекс Джини, приходится 34-38 процентов.
Но если разбить эти шестьдесят лет не на два больших блока, а на четыре пятнадцатилетних отрезка, картина становится тревожнее и интереснее одновременно. С 1963 по 1978 год трудоспособное население росло на 1,75 процента в год. С 1978 по 1993 год темп снизился до 1,01 процента. Затем, с 1993 по 2008 год, произошел неожиданный отскок вверх, до 1,24 процента — и именно этот всплеск маскировал приближающуюся проблему. А с 2008 по 2023 год рост обрушился до 0,42 процента, то есть заметно ниже даже той усредненной цифры в 0,83 процента, которую авторы используют для калибровки позднего периода. Иными словами, демографический тормоз в последние полтора десятилетия жал на педаль сильнее, чем показывает средняя цифра по всему позднему периоду, а значит и реальный вклад демографии в сегодняшние наценки и неравенство, вероятно, недооценен, а не преувеличен.
Здесь и находится прямой ответ на вопрос об источнике высокой прибыли. Модель дает диагностический признак, который различает два случая, выглядящих одинаково в квартальном отчете. Если бы рост маржи был историей про эффективность, он концентрировался бы у лидеров рынка и сопровождался бы ускорением роста производительности всей отрасли, потому что именно новаторы и должны были бы наращивать отрыв. В реальных данных наблюдается обратная картина. Медианная наценка компаний выросла примерно на 12 процентов между ранним и поздним периодами калибровки, причем сильнее всего рост заметен не на самом верху распределения, а в его середине и выше среднего, где семьдесят пятый процентиль прибавил около 20 процентов. Одновременно с этим рост производительности замедлился в целом по экономике. Широкий фронт роста маржи при одновременном торможении производительности — это не почерк конкуренции за счет качества. Это почерк ослабевшего конкурентного давления как такового.
Стоит отдельно сказать, откуда вообще взялись эти цифры по наценкам, потому что здесь авторы сознательно вступают в спор с уже устоявшимися в академической среде оценками. Существует широко цитируемая, но не менее широко оспариваемая работа, которая несколько лет назад заявила о резком росте рыночной власти корпораций, и с тех пор ряд экономистов указывал на методологические слабости в том, как измерялась производственная функция компаний. Авторы нынешнего исследования пересчитали наценки заново, опираясь на отчетность американских публичных компаний с 1962 по 2024 год — 264 142 наблюдения компания-год, сгруппированных в 1369 отраслевых ячеек по годам. Производственную функцию они оценивали методом инструментальных переменных, используя прошлые значения себестоимости реализованной продукции компании как инструмент для текущих значений, чтобы избежать типичного смещения оценок. Средняя эластичность выпуска по затратам получилась на уровне 0,831, медианная — 0,836. Итоговый рост наценок оказался заметно скромнее, чем в нашумевших ранних расчетах. Но даже такая консервативная переоценка не отменяет самого тренда, а лишь делает выводы исследования более надежными.
Механизм, который связывает число конкурентов с темпами роста, авторы называют симбиотической конкуренцией, и здесь заложена, пожалуй, самая практичная мысль всей работы. В отраслях с несколькими соперничающими фирмами отстающие компании со временем перенимают технологии и решения у лидеров через естественные перетоки знаний, будь то переход сотрудников, копирование продуктовых решений или банальное наблюдение за конкурентом. Математически этот эффект устроен так, что средний темп роста производительности отрасли растет вместе с числом фирм, но с явно убывающей отдачей и стремится к определенному потолку. Отрасль с двумя конкурентами учится намного медленнее, чем отрасль с десятью, а разница между десятью и двадцатью уже почти незаметна. Из этого вывод: исчезновение даже нескольких игроков из умеренно концентрированной отрасли, где конкурентов и так немного, обходится экономике куда дороже, чем то же самое исчезновение в уже переполненной конкурентами отрасли.
Есть в модели и менее очевидный поворот насчет того, кто вообще способен войти на рынок новым игроком. Скорость появления новых фирм у авторов пропорциональна размеру предпринимательского населения, но обратно пропорциональна тому, насколько развита и продуктивна экономика в целом. Чем дальше вперед ушла экономика по уровню совокупной производительности, тем труднее в нее зайти новичку и потеснить действующих игроков — своего рода естественный налог на зрелость, который платит каждая развитая страна независимо от конкретной отраслевой политики. Из этого следует зеркальный вывод для экономик с растущим, а не стареющим населением и не самым высоким стартовым уровнем производительности: у них есть двойное структурное преимущество перед развитыми странами, и в потоке новых предпринимателей, и в более низком естественном барьере входа. Но авторы делают важную оговорку — демографический прирост сам по себе ничего не гарантирует. Если административные и регуляторные барьеры для открытия и ведения бизнеса остаются высокими, тот же самый прирост населения просто не превращается в новые фирмы, и потенциальное преимущество остается на бумаге.
Авторы разбирают и очевидное возражение крупных корпораций: почему нельзя устроить внутреннюю конкуренцию самостоятельно, разделив бизнес на несколько подразделений и заставив их соревноваться друг с другом. Расчеты в связанной работе тех же авторов показывают, что монополист теоретически способен воспроизвести часть выгод от такого соперничества, но это становится выгодным для него только при крайне низкой ставке дисконтирования, то есть при готовности жертвовать текущей прибылью ради выгоды через много лет. У подавляющего большинства компаний такого терпения нет, и на практике внутренняя реструктуризация не заменяет присутствия настоящих внешних соперников. Рынок нельзя обмануть организационной схемой.
Чтобы проверить, насколько демография действительно первична, а не просто удобное совпадение, авторы прогнали и обратный эксперимент. Они зафиксировали демографию на низком современном уровне, но вместо этого изменили параметры, отвечающие за издержки входа новых фирм, готовность действующих компаний уходить с рынка и другие институциональные настройки конкуренции. Этот чисто институциональный сценарий сам по себе объясняет почти весь наблюдаемый сдвиг в распределении наценок, замедление роста, снижение текучести компаний, рост доли выходящих с рынка фирм и падение доли труда в доходе. Но для неравенства институциональный и демографический каналы вместе покрывают менее 40 процентов роста, а остаток авторы связывают уже не с демографией и не с барьерами входа, а со смещением в распределении квалификации работников — иными словами, с технологическими изменениями, которые сильнее вознаграждают высокие навыки. Это важная деталь для полноты картины: демография объясняет львиную долю замедления роста и падения доли труда, но неравенство внутри самого верхнего слоя доходов держится еще и на технологическом сдвиге, который к демографии прямого отношения не имеет.
Для Казахстана вся эта логика не абстрактная гипотеза. Рост населения страны в 2025 году составил 1,18 процента, третий год подряд снижаясь после 1,25 процента годом ранее, но по историческим меркам развитых экономик это все еще заметно живой темп, а доля молодежи от 10 до 24 лет держится на уровне 22,6 процента населения. При этом число зарегистрированных юридических лиц выросло с 536 241 на начало 2025 года до 552 008 к октябрю того же года, а число индивидуальных предпринимателей превысило 1,89 миллиона, из которых 1,8 миллиона реально ведут деятельность. Более того, экономика Казахстана в целом дальше от технологической границы, чем американская, а значит и тот самый естественный «налог на зрелость», который душит вход новичков в развитых странах, здесь пока действует слабее. Демографическое и структурное окно у Казахстана открыто шире, чем у большинства западных экономик. Но логика исследования подсказывает, что превратится это окно в реальную конкуренцию и ускоренный рост производительности только в том случае, если административная и регуляторная нагрузка на новые компании продолжит снижаться, а не начнет постепенно нагонять то отставание, которое сейчас работает в пользу молодой экономики.
Отдельного разговора заслуживает механизм формирования самого неравенства внутри модели, потому что он предлагает непривычный взгляд на вечный вопрос о богатстве узкой прослойки. В расчетах авторов предпринимателями становятся лишь около 15 процентов домохозяйств, и происходит это не из-за удачи или связей, а из-за готовности нести риск без страховки. Предприниматели в модели нейтральны к риску: они сознательно отказываются от гарантированного дохода наемного труда в обмен на шанс заработать намного больше или потерять почти все. Именно эта готовность рисковать в одиночку, без разделения риска с кем-либо еще, и порождает экстремальную концентрацию богатства на самом верху распределения. Если бы предприниматели были склонны избегать риска и могли свободно продавать свои будущие компании по справедливой цене на открытом рынке, неравенство между ними попросту исчезло бы. Получается, что чрезмерное богатство узкого круга основателей бизнеса — это не столько провал политики или чья-то жадность, сколько математическое следствие того, что играть в рискованную предпринимательскую игру готовы очень немногие.
Практический вывод авторов звучит редким для экономической литературы образом обнадеживающе. Раз один и тот же демографический и институциональный канал одновременно душит конкуренцию, тормозит производительность и разгоняет неравенство, то и лекарство может быть одно на большую часть всех трех болезней сразу. Политика, снижающая издержки открытия нового бизнеса и поощряющая приток новых предпринимателей, будь то упрощение регистрации, субсидии стартовому капиталу или снятие лишних лицензионных барьеров, способна одновременно вернуть конкурентное давление, ускорить рост производительности через те же перетоки знаний и сузить разрыв между верхним процентом и остальными. К этому авторы добавляют и более долгосрочный рычаг — политику в сфере рождаемости и миграции, потому что именно она определяет, сколько новых предпринимателей вообще появится через пятнадцать-двадцать лет. Это редкий случай, когда антимонопольная логика, миграционная политика и борьба с неравенством указывают в одну сторону, а не конкурируют за внимание политиков.
Возвращаясь к вопросу, с которого начался этот разговор: высокая прибыль компании сама по себе ничего не доказывает, ни таланта, ни злого умысла. Судить нужно не по размеру маржи, а по тому, что происходит вокруг нее — растет ли в отрасли число живых конкурентов или их становится меньше, ускоряется ли производительность вслед за прибылью или отстает от нее. Исследование Гутманна и Рахмана убедительно показывает, что за последние тридцать лет в американской экономике перевес был именно на стороне второго объяснения, и виновата в этом оказалась не жадность корпораций, а простая демографическая арифметика, которая в последние полтора десятилетия только ускорилась.
Лина Егель кызы, исследовательская группа EconomyKZ, специально для EconomyKZ.org
