EC[ON]OMY

Государственная поддержка бизнеса в эру новой экономики

Промышленная политика всегда вызывала острые дискуссии. Экономисты десятилетиями спорили о ее сути и результатах, а правительства, даже самые рыночные, продолжали использовать ее в самых разных формах. Еще недавно казалось, что эпоха протекционизма окончательно ушла в прошлое, а индустриальная политика останется лишь пережитком истории. Но реальность показывает иное. Мир возвращается к активному государственному вмешательству в экономику, и это вмешательство выглядит совсем иначе, чем в середине XX века.

Главная новость заключается в том, что современная промышленная политика не исчезла, а переживает перерождение. Она ушла от прямых тарифов и закрытых рынков к новым инструментам: экспортным субсидиям, поддержке НИОКР, стимулированию инноваций. Она стала более гибкой и многообразной. Государственная поддержка бизнеса строится не на защите от конкуренции, а на создании конкурентоспособных отраслей, способных работать на глобальных рынках. Это и есть новая промышленная политика — не возврат к прошлому, а шаг вперед.

Исторически индустриальная политика ассоциировалась с тарифами и импортозамещением. В 1960-х и 1970-х годах именно эти меры доминировали в Латинской Америке и ряде развивающихся стран. Но опыт показал, что закрытие рынков дает лишь временный результат. Промышленность часто так и не становилась конкурентоспособной, а изоляция от глобальной конкуренции приводила к застою. Критики указывали на эти примеры как доказательство того, что государства не умеют «выбирать победителей». Но в то же время другие страны, такие как Южная Корея, Тайвань или Япония, добились впечатляющих результатов. Их успехи связывали именно с активной индустриальной политикой.

Новый массив данных и исследований позволил оценить результаты более точно. Сегодня ясно: промышленная политика применялась почти повсеместно, и даже самые рыночные правительства не могли обходиться без нее. Президент Рейган, несмотря на риторику против вмешательства государства, защищал американскую сталь и автомобили от импорта. Пиночет в Чили, символ рыночных реформ, субсидировал лесную отрасль и поддерживал экспорт. Тэтчер в Великобритании предлагала японским автопроизводителям финансовые стимулы для инвестиций в страну. Эти факты показывают: даже убежденные сторонники свободного рынка на практике использовали государственную поддержку бизнеса.

Главное изменение последних десятилетий состоит в том, что промышленная политика перестала быть синонимом протекционизма. Новые исследования показывают: современные меры чаще всего направлены вовне, а не внутрь. Вместо тарифов — экспортные субсидии, вместо закрытых рынков — интеграция в глобальные цепочки стоимости. Южная Корея уже в 1960-х делала ставку на экспорт. Китай после вступления в ВТО активно использовал иностранные инвестиции, но направлял их в нужные отрасли. В развитых странах основной акцент сместился к инновациям, НИОКР и зеленой экономике.

Экономическая теория дает для этого прочное обоснование. Есть три ключевых аргумента в пользу вмешательства. Первый — внешние эффекты. Когда компания обучает работников или разрабатывает технологии, часть выгоды достается обществу в целом. Но рынок не вознаграждает фирму за такие эффекты. Второй — координационные провалы. Иногда успех одного сектора зависит от одновременного развития другого. Без вмешательства экономика застревает в невыгодном равновесии. Третий аргумент — публичные inputs. Инфраструктура, дороги, порты или программы подготовки кадров не могут появиться сами по себе. Их должен обеспечить государственный сектор, и зачастую они нужны только определенным отраслям.

Критика индустриальной политики строилась вокруг двух возражений: недостатка информации и риска политического захвата. Говорили, что правительства не знают, где именно есть сбои, и поэтому вмешательство неизбежно окажется ошибочным. Или же утверждали, что даже если информация есть, политики используют ее для обслуживания интересов лоббистов. Поэтому, дескать, государство не может «выбирать победителей». Но новый взгляд показывает: это упрощение. Задача правительства не в том, чтобы всегда угадывать правильные отрасли. Важно, чтобы оно умело отказываться от провальных проектов и было готово корректировать курс.

Хорошим примером служат США. Программа Министерства энергетики поддержала компанию Solyndra, которая обанкротилась. Это стало символом провала. Но та же программа помогла Tesla выжить и превратиться в крупнейшего производителя электромобилей. Вывод: успех не требует стопроцентной точности. Достаточно, чтобы среди множества проектов были несколько прорывных, которые окупят все затраты. И главное — чтобы государство умело вовремя отпускать проигравших.

Проблема измерения долго мешала полноценному анализу. Ранее ученые брали простые показатели: тарифы, субсидии, государственные расходы. Но это давало искаженное представление. Тариф может использоваться не только для поддержки отрасли, но и для увеличения доходов бюджета. Субсидии могут быть связаны с социальной политикой. Поэтому сопоставления оказывались неточными.

Сегодня применяются новые методы. Базы данных вроде Global Trade Alert фиксируют каждую меру политики. С помощью машинного обучения они классифицируются по целям. Это позволяет отделить индустриальную политику 2020-х от прочих мер. Результат удивителен: она не исчезла, а наоборот, стала активнее. Ее количество заметно выросло в 2010-е годы, с пиками в 2018 и 2021. Более того, чем выше доход страны, тем чаще она применяет такие меры. Это значит, что новая промышленная политика — не атрибут бедных стран, а инструмент богатых.

Пример Китая показателен. В судостроении страна одновременно использовала множество инструментов: производственные и инвестиционные субсидии, меры по стимулированию новых игроков, а затем — программы консолидации. В итоге Китай стал крупнейшим производителем судов в мире. Такие комплексные меры сложно учесть по отдельности, но в совокупности они создают мощный эффект.

В развитых странах на первый план выходят зеленые технологии. До 21% всех мер приходится на энергетику. Более половины из них связаны с возобновляемыми источниками. Это означает, что промышленная политика становится частью зеленой экономики. Она нужна не только для роста ВВП, но и для снижения углеродных выбросов, диверсификации источников энергии и обеспечения стратегической безопасности.

Особое внимание уделяется тому, как меняется сама логика взаимодействия государства и бизнеса. Раньше правительство сверху решало, какие отрасли поддерживать, и раздавало ресурсы. Но это часто приводило к неэффективности. Новая модель получила название «встроенной автономии». Государство сохраняет независимость, но тесно взаимодействует с компаниями. Вместо директив — совместные советы, обмен информацией и координация действий.

Вместо субсидий «всем» применяются точечные меры. Это может быть строительство порта рядом с металлургическим заводом, подготовка специалистов для конкретной отрасли или госгарантии для синхронных инвестиций нескольких фирм. Такой подход снижает риски лоббистского давления и повышает эффективность. Он превращает промышленную политику из инструмента распределения денег в механизм устранения барьеров.

Важный сдвиг связан и с деиндустриализацией. Даже успешная политика не может вернуть массовую занятость на заводы. Автоматизация снижает потребность в рабочей силе. Поэтому внимание смещается к услугам. Производительность в ИТ, финансах, логистике и образовании становится не менее важной, чем в промышленности. Это означает появление индустриальной политики для услуг. Она должна помогать сервисным компаниям выходить на глобальные рынки, создавать новые продукты и формировать цепочки стоимости.

Промышленная политика становится шире и гибче. Она уже не ограничивается заводами и станками. Она охватывает инфраструктуру, кадры, инновации и даже социальные эффекты. Создание «хороших рабочих мест», снижение зависимости от импорта критических товаров, повышение устойчивости цепочек поставок — все это новые цели.

Кейс Восточной Азии показывает, что универсальных рецептов нет. Япония, Южная Корея, Китай применяли разные комбинации инструментов. В одних случаях ставка делалась на национальные компании, в других — на привлечение иностранных инвестиций. Баланс между импортозамещением и экспортным продвижением тоже менялся. Но общий вывод ясен: государство играло ключевую роль в структурной трансформации.

Современные данные дают три важных урока. Первый: современная промышленная политика не исчезла, а стала сложнее. Второй: успешная политика требует гибкости и готовности признавать ошибки. Третий: будущее связано с новыми секторами — от зеленой экономики до услуг.

Таким образом, эволюция инструментов промышленной политики очевидна. Вместо тарифов и барьеров — гибкие механизмы стимулирования экспорта и инвестиций. Вместо жесткой вертикали — партнерство и встроенная автономия. Вместо узкого фокуса на заводах — внимание к услугам и новым секторам. Это не возврат к прошлому, а шаг вперед. И страны, которые сумеют встроить эти принципы в свою стратегию, получат устойчивое преимущество в будущей глобальной конкуренции.

Руслан Султанов, экономист, автор телеграм-канала Tengenomika,
президент Ассоциации «ФармМедИндустрия Казахстана»,
специально для www.economyKZ.org

Прокрутить вверх